ОБЩИЕ РАДОСТИ ВЛАДИМИРА АНДРЕЕВА

У них двойной юбилей, на двоих — аж 155 лет. Они — это, по старшинству, московский театр имени М. Н. Ермоловой (80 лет) и его главный режиссер и художественный руководитель Владимир Андреев, которому 27 августа сего года исполнится 75. Последний, казалось бы, из другой эпохи. Но сила и привлекательность такого типа человека в том, что Владимир Андреев приносит все свои духовные и нравственные богатства, приобретенные им еще в молодые годы, в современность бытия. И наша сегодняшняя жизнь оказывается бессильной что-либо изменить в этом негромком, но выдающемся артисте и человеке. Она неспособна ожесточить его, отучить любить и жалеть людей.

— Владимир Алексеевич, расскажите, пожалуйста, в какой семье Вы родились, кто Ваши родители?
— Наше сословие можно определить словосочетанием «разночинно-торговая интеллигенция». Дед был, если современным языком говорить, товароведом в Московско-Сетуньском ковровом товариществе. Знал языки, выезжал в Европу, мечтал дать детям образование в Сорбонне. Помню, привез мне из Германии игрушечного солдатика, который полз и стрелял. Другой дед потом погиб на войне. Бабушка много читала, носила пенсне, меня приобщила к потрясающему журналу «Нива», объясняла тот или иной литературный пассаж. Она одна из немногих верила, что из меня может получиться артист. Из всех своих внуков (а у нее их было трое) она почему-то выделяла меня. Возможно, потому, что я ей казался не очень обыкновенным ребенком. А может быть, потому, что у меня с детства была мигрень и днем мне запрещали читать... В два с половиной года я смотрел, как взрослые репетируют в «красном уголке», и так хотел быть вместе с ними! Опять бабка помогла — я что-то крутил, ветер изображал.
— И такое лицедейство вдохновило Вас стать актером?
— Произошло это интуитивно, подсознательно, только так желания и рождаются. Смутное, неясное чувство однажды сгущается, и тебе вдруг становится ясно: ах, маманька моя, а это уже мысль!
Мы с братом, так получилось, были предоставлены самим себе: мама работала, потом болела; отец, окончив курсы очень тогда нужной профессии электросварщиков, работал, затем уехал на Шпицберген. А ее величество Улица в свои объятия принимало всех. Меня спасла театральная студия при доме пионеров. До этого я с товарищем увлекся театром. Ставили Чехова, вовремя полюбили поэзию, шпарили стихи на всех концертах. Были «великими» артистами школы № 265. Рано я стал понимать, что это за явление — театр. Окончил школу, стал посещать курсы при факультете искусствоведения.
Помню, читал монолог Бориса Годунова «Достиг я высшей власти; шестой уж год я царствую спокойно» и так разволновался в свои шестнадцать лет, что упал в обморок. Валерьянкой меня отпаивали знаменитые старушки-педагоги — Варвара Николаевна Рыжова и Елена Николаевна Музиль.
— Скажите, актеры бывают счастливыми?
— Это трудное счастье. Вот так, чтобы не ханжить... Я счастлив оттого, что я в искусстве, я этого хотел. Время крепко изменилось и продолжает меняться. Раньше на творческих встречах, концертных площадках я легко, с радостью выходил к зрителям, не задумывался, как буду отвечать на вопросы.
Сейчас я смотрю по телевизору, какая публика хохочет над тем, что ей предлагают, и думаю, что Гоголь был прав. «Над кем смеетесь? Над собой смеетесь». Хохочут над своими слабостями и печалями, не понимая, что эти шутки либо кощунственные, либо продиктованные трагедией жизни. Поэтому в некоторых подобных акциях — концертных или антрепризных — я не участвую. Потому что хочу ощущать себя не выгодно, а комфортно.
— Существует ли для Вас сегодня абсолютное зло? Кого, если было бы разрешено, Вы бы вызвали на дуэль?
— Для меня зло — это те, кто издевается над детьми, те, кто насилует. Таких нелюдей развелось невероятное количество. Но я понимаю (и от этого сильно страдаю), что в личной схватке я не победил бы разношерстную сволочь.
Прекрасно относясь к людям инициативным, отлично понимая, что инициатива дает право развиваться прогрессу, с неприязнью отношусь к новой формации физиономий. Холодные глаза арифмометра, просчитывающего прибыль в то время, когда с тобой беседуют вроде бы о прекрасном. Им абсолютно плевать, на какой земле они зарабатывают свои дивиденды, совершенно все равно, что будет с этой землей завтра. Таких людей я тоже не принимаю.
— Это результат общения с новорусскими чиновниками?
— Сейчас я мало с кем общаюсь, в основном со своими учениками. Любуюсь своими длинноногими, глазастыми студентками-первокурсницами. Мне нравится, когда ребята похожи на настоящих традиционных мужчин. Они такие юные, но с хорошими глазами, мужички. Мне приятно, когда про них говорят: «Эти пошли с андреевского курса». Это к вопросу о счастье.
Я прихожу в академию, и я счастлив, потому что этого жизнь пока не отняла. Сейчас разброс, действуют силы центробежные, как говорится, обстоятельства заставляют. И эти силы куда более значительные, чем раньше. Раньше все-таки преобладали силы центростремительные: сидишь, роль ждешь... Утром прибежишь на радио, почитаешь в «Пионерской зорьке», потом дуешь на репетицию... В любое время есть люди, преданные театру, в том числе и молодые.
— Но ведь нельзя сказать, что эта преданность от безысходности?
— Нет. Вот меня пригласили в Бостон сыграть в «Даме с собачкой». Я долго сопротивлялся. Как я уеду на 45 дней из театра?! Уехал, сыграл, познакомился с интересными людьми, которых наша родина, к сожалению, потеряла. Одним из первых зрителей был Наум Коржавин. Этот человек, который уже совсем плохо видит, стоял и по-своему, своеобразно оценивал нашу работу.
А сейчас, когда ко мне приходит артист и сообщает, что он где-то должен сниматься... Ну, что сказать... Я буду просчитывать, думать, кого назначить дублером. Я же помню, как мне в Ермоловском театре дважды запретили участвовать в спектаклях молодого «Современника». Олег Ефремов пригласил меня играть в спектакле «Два цвета», про преступников. Он мне сказал при первых встречах: «Слушай, Володь, приходи. Я меньше играть буду. Буду театром заниматься». Помню, как в том спектакле сыграл бандюгу Женя Евстигнеев — настолько убедительно, что страшно было. Шурика, парня, которого убивали, играл Игорь Кваша. Но ведь не пустили меня в эту компанию.
— Но какая-то мотивировка присутствовала?
— Присутствовала: «Потому, что у тебя есть свой театр. Твой учитель Андрей Михайлович Лобанов позвал тебя сюда»... Второй раз меня пригласили на спектакль «Взломщики тишины», ставил его Сергей Микаэлян, впоследствии известный режиссер. Я снова попросил разрешения. Был вызван на худсовет, где мне здорово дали! Всеволод Всеволодович Якут отчитывал меня: «Ты сделан театром, ты — ведущий молодой актер, что ты на сторону смотришь! Вот я, когда меня звали в Вахтанговский театр, сначала было решил и уже поехал. Но перед театром развернулся и уехал обратно». А Якут был для нас...высота. Грандиозный был артист.
— Как Вы считаете, по прошествию времени, эти компромиссы были во благо? Вы же наверняка думали об этом?
— Очень опасно, размышляя об ушедших годах, распределять свои поступки, чувства. Конечно, думал, но лучше не задумываться. Просто так сложилось... Зачем я в середине 80-х уходил главным режиссером в Малый театр на четыре сезона? Конечно, я тогда много потерял как действующий актер. Но я не жалею.
— Но почему-то Вы туда перешли?
— Я ушел по ряду причин. Не из-за тщеславия, нет. У меня была обида на Ермоловский театр. Я ждал, что придут и скажут: «Боярин, не покидай. Князь, не уходи». Кто-то ко мне приходил, а кто-то стоял обиженный, наблюдая, как я размышляю «уходить — не уходить». А потом я и из Малого ушел, но не в никуда.
Я оставался заведующим кафедрой актерского мастерства. У меня там и сегодня много интересных мастеров: Алексей Бородин, Павел Хомский, Борис Морозов, Валентин Тепляков, Давид Ливнев, мой ученик Виктор Раков. А тогда мы создали студию из студентов-выпускников и со спектаклем Голдмена «Лев зимой» побывали во Франции, Англии, Дании, Польше и по нашей стране помотались. Это было нелегкое, но потрясающее время. Знаете, такое время бессеребренников, такое чувство внутренней свободы! Я много поездил по миру, и мне удавалось не налаживать, а рождать отношения с людьми, с артистами в разных странах. И я чувствовал себя там, простите, талантливей и раскрепощенней.
— Кстати, о свободе. Скажите, почему в застойном 1974 году «ермоловцы» решились открыть публике драматурга Александра Вампилова, а в почти революционном 1985-м на сцене Малого театра Вы ставили спектакли по произведениям вполне благополучного Юрия Бондарева?
— Сейчас будут издавать полное собрание сочинений Бондарева и знаете почему? Когда пришла так называемая перестройка, стали бить. Не за талант, не за то, что он солдатом прошел всю войну, был изранен! А за то, что он при советской власти получил больше, чем тот или этот. Зависть — один из главных факторов существования нашей жизни. Бондаревские «Батальоны просят огня» с трудом пробивались на сцену, потом спектакль сняли. Он защищал человеческую жизнь, с болью рассказывал об обманутых «власовцах».
Сейчас, в этом возрастном цензе, уже имею право говорить, что я ничего не делал, если не защищал какую-то идею, которая казалась мне достойной. Диас Валеев написал пьесу, где главный герой борется с идиотизмом, существовавшем на строительстве КАМАЗа. Сказали, что пьеса пойдет, если инженер превратится в секретаря парткома. Это сейчас можно снисходительно улыбнуться, а тогда... В пьесе в открытую говорилось, что мы бросаем деньги, работать не умеем, жить не умеем, относиться друг к другу по-человечески не умеем. Ради этих фраз я брался за постановку...
Кто-то меня назвал «последним романтиком театра». Я не так уж наивен и не из той категории людей, про которых в одной пьесе сказано: «Ну, пойди, углубись, ну, почитай что-нибудь!» Я к этим тупорылым особям никогда не относился. Во мне всегда жила какая-то романтическая вера в то, что есть вещи, которые надо защищать даже средствами своего, довольно скромного, «я». И я это делал.
А с Александром Вампиловым мы были знакомы. Поглядывали друг на друга, ждали, кто первый попросит поставить пьесу. Я почувствовал, что никакой он не борец с властью, а просто честный, талантливый художник из Иркутска. Хотя он был суров, но ко мне, как к актеру, хорошо относился. Хотел, чтобы я сыграл Шаманова в «Прошлым летом в Чулимске». А я пригласил на эту роль Станислава Любшина и не жалею об этом. Вампилов очень хотел видеть меня Зиловым в «Утиной охоте», но не дождался. А я сыграл, его вдова — свидетель...
Помню, нам поначалу не разрешали ставить «Старшего сына». Важный начальник говорил: «Что это такое! Двое молодых людей издеваются над семьей, обманывают, только для того, чтобы согреться! Потом еще пристают к девушке!» Этот человек не понимал, что Вампилов писал о том, что иногда непаспортное родство дороже родства паспортного.
— Ваши политические убеждения были столь же стойкие, как и нравственные?
— Я был какой-то срок в партии. Когда стали стрелять в Тбилиси, Вильнюсе, я перестал быть партийным. Это не героизм. В партии стало невозможно состоять морально. Для этого было достаточно просто перестать платить взносы. У нас в ГИТИСе родилась большая группа людей, которые сказали друг другу: «Ну, хватит уже...»
В партию я вступал молодым человеком. Было партбюро в театре, и мне сказали: «Володя, надо. Нет молодых членов партии, достойных нет». А надо же искусством заниматься. Помню, меня принимали в кандидаты, а я потихоньку поглядывал на часы. Как только закончилось партбюро, рванул на панихиду по бабушке, ее отпевали на Пятницком кладбище. Успел и запомнил слова священника: «Царствие небесное усопшим и доброго здравия живым».
Много лет прошло, но какие-то факты, иногда вроде бы не очень значительные, или кем-то произнесенные мысли, они остаются в тебе и становятся необходимыми. Я же, грубо говоря, был молодой шестидесятник, человек, который сентиментально верил, что потепление пришло, ведь это был не 1957 год, это было начало 60-х. Казалось, чаще всего, казалось, что ты знаешь, что ты хочешь.
— Шестидесятникам потом не пришлось расплачиваться за неординарность и талант?
— Я вам отвечу так: вспоминая жизнь, легко набрать крупицы из эпизодов, которые вдруг сделают тебя героем. Например, как-то мне позвонили из ВТО и сказали: «Завтра выгоняют из страны Солженицына. Вот выскажите свое мнение по поводу писателя, который охаивает свою страну». Я ответил: «Если бы у меня была возможность прочитать то, за что его выпроваживают, я, может быть, и подписал бы, если бы посчитал его творчество недопустимым. Но у меня не было возможности прочитать его книги, а те люди, которые мне предлагают подписать обращение, их читали. Вот пусть они его и подписывают». Я знаю, что на следующий день звонивший мне человек всем докладывал, что «Андреев отказался». Славно было бы, чтобы подобные истории не повторялись бы и сегодня.
— Если бы стены театра могли говорить, какие тайны Вы бы у них выведали?
— Я с какой-то робостью отношусь к великим (я редко произношу это слово), которые личностно недосягаемы. Никогда не признавался, что эти стены очень родные для меня. Потому что, если будешь это в полной мере ощущать сегодня, то можно так изнурить свою природу, так затосковать по чему-то ушедшему!.. Но это логика существования.
Я по-своему воспринимаю Марию Николаевну Ермолову. Что сегодня обозначает это имя? Это надгробие на Новодевичьем кладбище, это дом-музей на Тверском бульваре, это воспоминания и необходимость объяснять школьникам, почему этим именем назван театр, в который они пришли. А вот как ее можно ощутить? Мне она симпатична, когда я узнаю, что она тушила пахитоску о подошву своего башмака. В старости — очень любила молодежь, и ей все казались гениальными. А в личной жизни была не очень счастлива. Выстраивается не такой вытянутый образ, как на серовском портрете женщины, которая далеко-далеко от тебя, а образ живой женщины со страстями и слабостями, и с голосом, который мог уставать и похрипывать. И я думаю, как хорошо, что наш театр носит имя Ермоловой, а не кого-то другого!..
С портретами на стенах иногда беседую, задаю вопросы, но не как сумасшедший. К стенам у меня одно пожелание: «Стены, в это время я вас прошу: не теряйте стойкости, выстойте!» Был у меня на спектакле «Невидимки» известный артист, нынче очень востребованный, он старше меня. Искренне, трогательно себя вел. Когда я его провожал, он спросил: «Не боишься? Наверное, ходят, смотрят, как тебя вышибить отсюда вместе с твоим театром, из здания-то в Центре». Я ответил: «Родненький мой, я с этим чувством страха просыпаюсь и с ним же засыпаю. А если замахнуться, то уж они придумают, как поступить». Это так очевидно. Но тут срабатывает нормальное человеческое самолюбие, поэтому уверовать в это — значит, перестать хотеть просыпаться утром.
— Вам не страшно жить в эпоху перемен?
— Мне не страшно. Один из моих героев в пьесе Леонида Зорина, которую, даже страшно сказать, автор посвятил мне, говорит: «Я вне процесса». Я не могу сказать, что я выпал из вагона. Но многое из того, в чем подразумевалось участвовать, все-таки обходилось без меня. Многим я не верю, и меня не заставят верить, потому что, как опять же говорит мой герой в «Невидимках»: «Мне драматически не повезло, я — местный».
При всей ершистости сегодняшнего существования, конечно, есть много такого, что неплохо. Свобода — опасная вещь, да и нет ее, как нет равенства и братства. «Человек человеку — друг, товарищ и брат», согласен, красиво звучит. Но для этого нужно всем научиться открывать достойные свойства не только в себе, дорогом, но и в том, кто находится супротив тебя, а это уже сложнее.

Елена МАКАРОВА